Горе тому, у кого нет никакого врага, ибо я стану его врагом в день Страшного Суда.

У нас не должно быть выбора!

Как только не восхваляют выбор! «Слава Богу, что мы имеем возможность выбирать власть хоть иногда!»; «Выбор – в этом и есть значение рекламы!»; «Чем больше выбора – тем больше свободы!». Да что там! Выбор уже просто стал синонимом свободы. Есть выбор – есть свобода. Есть, например, выбор между Пепси Колой и Кока Колой. Ерунда, что они не отличаются по вкусу, зато отличаются по имиджу. Есть выбор между «Марсом» и «Сникерсом». «Марс» – для «правильных» мальчиков, а «Сникерс» – для «придурков». Каждому надо дать свою игрушку. Главное, что и «Марс» и «Сникерс» принадлежат одной фирме, и деньги идут в один карман. Так же как «левых» и «правых» кандидатов финансируют одни и те же олигархи. «От предписания, — говорит Ж. Бодрийяр, — система переходит к расписанию». Если есть выбор – значит, надо выбирать, значит, надо принимать решение, значит, надо проявлять-таки свою свободу, значит, надо брать ответственность за выбранный вариант и нести вину за вариант – не выбранный. Выбор – важнейший способ провокации субъектности и, одновременно, самая большая ловушка. Варианты, возможные расписанные выборы лишают нас возможности выбрать что-то иное, кроме предлагаемого. Они приковывают к своей фактичности. Выбор – это ограничение возможностей, а не расширение, тем более, что все псевдо-альтернативы ведут к одному пути.

Противоборство с Левиафаном, который тиранично принуждает то извне, то изнутри, — всеобщее явление нашего мира. Два великих страха охватывают человека, когда нигилизм достигает кульминации. Один основан на ужасе внутренней пустоты и принуждает человека любой ценой манифестировать себя вовне — проявлением власти, овладением пространством и повышенной скоростью. Другой страх воздействует извне, как атака могучего мира, одновременно демонического и автоматического. На этой двойной игре основана непобедимость Левиафана в наше время. Эта непобедимость иллюзорна; и в этом ее сила. Смерть, которую она сулит, иллюзорна, и потому она страшнее, чем на поле боя. Даже сильные воины не доросли до этой смерти, их предназначение не выходит за пределы иллюзий. Поэтому военная слава меркнет там, где имеет значение последняя действительность, превосходящая видимость. Казалось бы, если сразить Левиафана, то освободившееся пространство нашло бы свою реализацию. Но внутренняя пустота, состояние безверия неспособны на этот ход. По этой причине там, где образ Левиафана свергнут, головы гидры тут же вырастают вновь. Пустота востребует их. «Через линию»

В сильно неравновесных условиях может совершаться переход от беспорядка, теплового хаоса, к порядку. …В состоянии равновесия система «слепа», тогда как в сильно неравновесных условиях она обретает способность воспринимать различия во внешнем мире и «учитывать» их в своем функционировании. …При переходе от равновесных условий к сильно неравновесным мы переходим от повторяющегося и общего к уникальному и специфическому.

To, что Эпикур назвал autarkeia (отказ быть рабом, абсолютная свобода от всего на свете как конечная цель мудреца), римляне странным образом пере¬вели как temperantia — максимальное наслаждение, то есть наслаждение, чья боль всякий миг ставит ему предел. Автаркия означает также возможность в любой момент вернуться к первозданному состоянию. После гражданских войн римляне соотносили способы и размеры своих вложений с крушением — политическим, национальным, имперским или космическим. В них было слишком живо воспоминание о гражданских войнах; они не забыли зрелища разрушенных культур, развалин бесчисленных городов, которые они с такими трудами возвели по всей империи.

В безумии, говорил Хрисипп, душа поддается неистовому порыву. Ныряльщик, прыгнувший в во¬ду, уже не может остановить свое падение. Даже бег и тот является «безумием» движения: бегущий чело¬век не в силах остановиться и замереть в единый миг. Аристотель говорил: люди, бросающие камни, не могут вернуть их назад. Цицерон в «Тускуланских беседах» (IV, 18) писал: «Человек, бросивший¬ся (praecipitaverit ) с вершины Левкадского мыса в море, не сможет остановиться на полпути к воде, да¬же если захочет». Praecipitatio — это падение голо¬вой вниз в бездну. В своем трактате «О гневе» (I, 7) Сенека Младший повторяет этот образ Цицерона — образ человека, падающего в пропасть, — и коммен¬тирует этот «смертельный прыжок» следующим об¬разом: бросившийся вниз не только не способен вер¬нуться назад, но он «не способен не попасть туда, куда мог бы не бросаться» (et поп licet ео поп рег- venire quo поп ire licuisset).

У вас есть благополучие. Но не роскошь. Только не говорите что дело в деньгах. Роскошь которую я подразумеваю не имеет никакого отношения к деньгам. Её нельзя купить. Это награда тем, кто не боится дискомфорта.

Долженствование должно самоутвердиться в своих притязаниях. Оно должно попытаться обосновать себя в самом себе. То, что в самом деле намеревается свидетельствовать о притязании на долженствование, должно иметь на это право, исходя из самого себя.

Субъект – это пятно в картине бессознательного, которого он сам не замечает.